*    *    *

Жизнь в больнице (если так можно выразиться, потому что, мягко говоря, на исправительное заведение для законченных психов это никак не было похоже) не отличалась разнообразием, но место это было особенно атмосферным, словно невидимые эльфы наполнили его сказочной энергетикой. Каждая прогулка на свежем воздухе по окрестностям очищала душу и приводила в порядок мысли. В принципе, я бы ничего и не стал писать о ней, если бы это было обычное и ординарное место.

Больница была чем-то похожа на комунну и напомнила мне роман Харуки Мураками «Норвежский лес». Она была независима от окружающей среды, и всё необходимое производили больные, которые вместе с врачами выращивали овощи, разводили птицу, играли в спортивные игры и т.д., то есть изображали некое подобие большой семьи где – нибудь на хмельных перепутьях Сибири.

Располагалась она в нетронутом уголке пригорода Парижа, что само по себе было странно, в сосновой роще, воздух которой поражал своей свежестью и целебными свойствами. Говаривали даже, что здесь одно время был туберкулёзный диспансер, который снесли лет 20 назад. Не знаю, конечно, правда это или вымысел. Ближайшая автострада находилась в пяти километрах от лечебницы. Такие условия меня полностью устраивали. Ведь не было никаких соблазнов, чем меньше контактов с окружающим миром, тем лучше. Можно было целиком и полностью познать все прелести и лишения отшельничества

Плюсы такого лечения были очевидны. Никаких транквилизаторов, выздоровление происходило само собой, в спокойной атмосфере тихой и размеренной жизни, правда, очень медленно. О Милен мне здесь не напоминало ничего. Разуму просто было не за что зацепиться. Ничего похожего на миленовидео, миленостафф, миленодиски по близости просто не наблюдалось. Здесь была допотопная, но надёжная стереосистема, но среди компактов имелась только русская классика, да «Белый альбом» “The Beatles”.

Так шёл день за днём, чередовались труд и отдых, бесцельное времяпровождение и серьёзные размышления о жизни, сон и бодрствование и организм начал постепенно выздоравливать, душевные раны стали медленно, но верно затягиваться. Галлюцинации посещали меня всё реже и реже. Теперь они напоминали скорее лёгкое видение, не оставляющее никаких последствий и отпечатков в памяти. Сны тоже стали размеренными и спокойными, они потеряли всю свою кошмарность и бредовость, излучая в подавляющем большинстве случаев только позитивный и оптимистичный настрой.

Мой личный врач тоже стал замечать заметные улучшения, что, несомненно, радовало, ведь приятно, когда еле заметные изменения подмечаешь не только ты, но и окружающие, пусть даже чужие люди. Происходящий          со мной процесс чем – то напоминал полное моральное восстановление личности, словно потерянный пароль, который пытаются найти методом перебора.

 Помимо многочисленных психических заболеваний тяга к алкоголю у меня по - прежнему сохранялась, причём довольно солидная, и в одиночку с этим поделать ничего было нельзя. В больнице было небольшое «алкогольное» отделение, которое обладало самыми передовыми на тот момент технологиями лечения, но и они бессмысленны, если нет соответствующей силы воли. К счастью, она у меня была. Приблизительно через три месяца интенсивного лечения перестало тянуть ко всем пахнущим и горючим жидкостям, содержащим алкоголь.

В больнице была гитара – обычная акустическая, с довольно солидным возрастом и странными наклейками, которую я в общих чертах освоил за год, а через полтора мог играть целые шедевры, например битловский «While my guitar…». Только эта композиция мне здесь почему – то напоминала о Милен. Чем именно, трудно сказать. Неподдельной грустью? Красивой мелодией? А может, это моё больное воображение? Трудно было ответить однозначно, но мне было действительно жалко, что такая божественная мелодия посвящена не божеству душ миллионов людей…

И нежно плачет гитара… Она и тогда плакала… Только о ком? Конечно же, о Милен! О ЕЁ трагической смерти и завораживающей жизни, о мирах, которые по красоте были в Милениум раз лучше, чем земные… О любви Милен ко всему миру и о любви всего мира к Милен, чтобы перечислить всё не хватит и квадриллиона мелко исписанных листков бумаги, в которые вполне можно было бы завернуть нашу не такую уж и большую планету.  Моя гитара просто надрывалась, казалось, струны просто не рассчитаны на такую огромную моральную нагрузку, которую выдерживали с заметной гордостью. Иногда приходили мысли, что эта песня иллюстрация всей моей жизни, пролетевшей так незаметно! Думаю, это было не так уж и далеко от зловещей правды.

 

 

 

 

 

Так пел в 1968 году легендарный Джордж Харрисон – «тёмная лошадка», в 2001 году скончавшийся в жутких мучениях от рака. Так в веке Милениум пел психически больной человек. Каждый раз я посвящал своё исполнение только Милен и никому больше в этом зловонном мире, поглотившем ЕЁ словно тёмная топь болот Бургундии. В таком уединённом месте оставалось удивляться жестокости окружающих, придумавших нелепые шаманские действа, названные «терроризм», «война», «бомбёжка». Я опять жил в ЕЁ глубоком и таком закрытом для ограниченных людей мире, но на этот раз делал это как можно осторожнее, словно боясь повредить невидимую оболочку, готовую лопнуть в любой момент как мыльный пузырь. И нежно плачет гитара …

Моё тридцатилетие праздновалось всей клиникой. Словно проводы в далёкий, полный невидимых опасностей жизненный путь, усеянный дикими розами. Главврач устроил небольшую вечеринку, что для заведения такого рода довольно подозрительно, но простительно, ведь на ней не было ни капли алкогольных напитков и крашеной гадости, а лишь то, чем щедро одарила нас мать - природа.

 Вышел я из больницы совершенно другим человеком, но только снаружи, глубоко в душе всё оставалось по – прежнему, как и два года назад. Два года … ДВА ГОДА… Как сон, как обыденный и немного странный сон без возможности избавления от страданий путём искромётного пробуждения … Моментами было противно, иногда приятно, но досматривать это видение следует до конца, так как оно моё и больше ничьё. И нежно плакала гитара …